Главная » В РОССИИ » «У нас политику заменила борьба концептов истории»

«У нас политику заменила борьба концептов истории»

Сословия в России были ликвидированы декретом «Об уничтожении сословий и гражданских чинов» еще 11 ноября 1917 года. Но профессор НИУ ВШЭ, социолог и полевой исследователь Симон Кордонский уверен: сословия в стране существовали и в советские времена, и сейчас они насаждаются государством. Открытая Россия поговорила с Кордонским и узнала, почему сословная структура в разных ее проявлениях воспроизводится в России уже столько лет, нужно ли реформировать страну, и почему он считает, что коррупция и обирание населения в нашей стране — это норма.

— Согласно вашему мнению, раньше у нас была имперская сословная система, затем советская, а теперь — постсоветская. Чем последняя отличается от предыдущих систем?

— Она отличается списком сословий и отношениями между ними. В имперской сословной системе были дворяне, священники, крестьяне. В советской: рабочие, крестьяне, служащие. В постсоветской системе по закону у нас большой список сословий: государственные и гражданские служащие, военнослужащие, правоохранители, депутаты, казаки. И каждое из этих сословий еще внутри имеет множество градаций.

Для того, чтобы сословия могли строить отношения между собой, должны существовать два важных института: сословные суды и сословные собрания. И в имперской, и в советской системах эти два элемента были. При СССР роль сословных судов играли, например, военные суды и специфические внесудебные органы с судебными функциями, типа комиссий партийного контроля. Партийные, комсомольские, профсоюзные собрания выступали в качестве сословных собраний. А сейчас у нас сословия существуют лишь номинально.

Вместо сословного права, специфичного для каждого сословия, у нас единый уголовный кодекс, по которому люди, принадлежащие к высшим, служивым сословиям, получают минимальные сроки наказания, а принадлежащие к низшим — максимальные.

Нет ни системы сословных собраний, ни системы координации отношений между сословиями.

— А бюрократия не выполняет эти функции?

— Каждому сословию предписаны свои спектры деятельности. Эти спектры часто пересекаются, в результате возникают пограничные ситуации. Бюрократия пытается выполнять законы и координировать деятельность каждого из сословий. Но этих законов такое количество, они так легко сейчас производятся федеральным собранием, что это скорее запутывает ситуацию. В результате чиновник получает возможность выбора того закона, по которому он будет действовать. И вместо согласования интересов мы получаем чиновничий произвол.

— Между этими тремя сословными системами — имперской, советской и нынешней — были революции, смуты и перестройки. Почему же эти короткие переходные периоды у нас оканчиваются поражением классовой системы, рынка и демократии, и происходит образование сословной системы?

— Потому что у нас государство реализует принципы распределительной социальной справедливости. Есть справедливость уравнительная и распределительная. При уравнительной все равны перед законом, на рынке возникает неравенство, формируется классовая система. При распределительной справедливости, как у нас, есть номинальное равенство перед начальником/властью, распределяющим ресурсы. Неравенство в этом случае возникает как нормативная недообеспеченность ресурсами, появляются «обиженные». Наше государство работает на то, чтобы эту нормативную обиженность снять, дать ресурсы обиженным.

В эти промежутки — 1917-1927, 1988-1997 годы — сословные системы были сломаны, развивался рынок, который порождал обделенность, социальную несправедливость, «обиженных». В девяностые на этом рынке одни разбогатели, другие сильно обеднели. Эти обедневшие сословия начинали устраивать забастовки, бунты. В ответ напуганное государство, пытаясь нейтрализовать угрозы, вынимало ресурсы из рынка и распределяло их среди обделенных сословий. И тогда рынок ужимается до нуля, как сейчас.

— Но не только же Россия переживала социальную нестабильность из-за развития рынка?

— Конечно. Например, можно вспомнить английскую гражданскую войну и французскую революцию. Но у нас эта ситуация была связана с возможностью распада государства. Нестабильность в 1918 и 1991 году привела к исчезновению Российской империи и Советского Союза. И для того, чтобы обеспечить целостность государства, власти были вынуждены забирать деньги с рынка и расходовать их на нейтрализацию угрозы целостности государства. А поскольку у нас девять часовых поясов, задача удержания такой территории очень ресурсоемкая.

Так что появление в России новой сословной структуры обусловлено двумя причинами: стремлением к распределительной социальной справедливости и к сохранению целостности государства.

— В 2002 году в России начали появляться законы, через которые и устанавливалась сословная структура: «О системе госслужбы», «О государственной гражданской службе» и другие. Получается, что 2002 год был переломным? Тогда власти и осознали, что без сословий не обойтись?

— Нет, идея об этом возникла намного раньше — в 1992 году с подачи Сергея Станкевича, тогдашнего советника Бориса Ельцина. Был просто скопирован табель о рангах Петра I. Но эта система была мертвой до 2002 года, когда появился закон о системе государственной службы, который наполнил жизнью табель о рангах.

С тех пор новые сословия стали возникать чуть ли не каждый год. В основном они возникают для нейтрализации угроз. Например, если появляется угроза нарушения социальной справедливости при распределении ресурсов, то появляется сословие гражданских госслужащих. Возникает угроза неисполнения судебных решений — появляется служба судебных приставов.

— По вашему мнению, за эти 14 лет сословная структура окончательно сформировалась?

— Пока эта система находится в разобранном состоянии, потому что, во-первых, нет сословного самосознания. Люди не определяют себя как принадлежащих к сословиям. Например, у нас мало кто ходит в полагающейся членам сословий форме. А при работающей сословной системе отличие в одежде специализирует каждое сословие. Во-вторых, у нас нет сословных собраний. В-третьих, нет специальных сословных судов, право не разделено. Нет никаких институтов согласования интересов, кроме законов о служениях и ведомственных инструкций. Так что эта система хоть и создана, но не функционирует как сословная, она ущербная.

В какой-то степени в ней есть отдельные элементы классовости.

Есть богатые и бедные менты, богатые и бедные учителя. Но в целом объединять богатых учителей и ментов в одну группу нельзя — у них разная структура спроса и потребления.

При желании в этом можно рассмотреть классовое расслоение, но оно происходит внутри сословий, это не самостоятельное явление, которое и порождает классы и политические институты классового общества, такие, как демократия.

Поскольку у нас нет классового общества, то и политики в этой системе нет, потому что она наравне с демократией служит для согласования интересов людей, разделенных по уровню потребления на успешных и не успешных на рынке. То, что у нас называется политикой — это борьба разных концептов истории, в которых будущее — это воспроизведение хорошего прошлого. У нас будущего нет, а есть сплошное настоящее: «завтра будет как вчера». Можно послушать, о чем говорят люди: о том, что в прошлом было хорошо. В каком прошлом, они затрудняются сказать, но считают, что это кажущееся им хорошим прошлое нужно воспроизвести в настоящем, и тогда все будет как надо.

— Если простой человек не понимает, в каком именно обществе он живет, то не происходит ли у него раздвоения личности?

— Это не раздвоение.

Задница у человека находится в нашем ресурсном болоте, а голова наполнена всякими импортными теориями про рынок и демократию, инновации и реформы.

То есть живет человек в сословной системе и интуитивно руководствуется ее принципами, а рассуждает в терминах, чуждых этой системе.

Но у нас нет простых людей. Простые люди, народ — все это советская терминология. Люди за годы советской власти научились выживать и приспосабливаться. Они сейчас массово уходят из государства, занимаются промыслами. Государство пытается с этим бороться. Оно недовольно этим, потому что рассматривает людей как источник финансовых ресурсов и думает, что их надо бы обобрать.

— Вы как-то говорили, что у нас нет коррупции, потому что это элемент классового общества. А вместо нее у нас сословная рента. И получается, что сословная рента для нашего общества должна быть нормальным явлением.

— Конечно. Точно так же, как и откат, и оброк, и откуп. Например, то, что происходит с системой «Платон» — это тоже откуп. Государство не могло взять налоги с большегрузного транспорта, поэтому поручило это известному человеку, который обязался за определенную долю собирать налоги с дальнобойщиков. То, что у нас называется борьбой с коррупцией — это борьба за распределение ресурсов и хороший источник доходов для тех, кто с ней «борется».

Придумывать врагов — удобный способ для того, чтобы получать ресурсы. «Оранжевая угроза», угроза распада страны, угроза бюджету — все информационное пространство переполнено угрозами. Власть в растерянности, она не понимает, как делить ресурсы, какую из групп, у которых есть потребность в ресурсах, можно обидеть. Тем более что раньше ресурсов было существенно больше и не было санкционного барьера.

Симон Кордонский. Фото: Алексей Паевский / facebook
Симон Кордонский. Фото: Алексей Паевский / facebook

— В одном из интервью вы говорили, что нынешняя политическая элита сможет себя сохранить, и что в кризисных условиях ресурсная система стабильнее, чем рыночная экономика. Под кризисными условиями вы имели ввиду политический кризис, кризис доверия к власти?

— У нас политика неотделима от экономики. Кризис этот всеобщий: и доверия к власти, и ресурсов. К этому прибавляется социальная напряженность. И ресурсная экономика в этом смысле оказывается стабильнее рыночной экономики. Сейчас в нашей стране будут искать другие ресурсы.

В конце концов есть трудовые ресурсы, которые можно мобилизовать. Может быть, будут новые БАМы, ГУЛАГ или что-то другое.

Сейчас уже говорят о разного рода мобилизации, связанной с войной, идут различные учения, в том числе по гражданской обороне. Все это элементы подготовки мобилизационного ресурса.

Ресурсы кончаются, распределять нечего, а система живет только распределением ресурсов. Это не экономический кризис, а ресурсный. Это кризис устройства ресурсного государства.

— Видите ли вы в нынешнем экономическом спаде, падении цен на нефть признаки начала разрушения нынешней системы?

— Пока не вижу. Страна приспособилась и отделилась от государства. Если 40% трудоспособного населения не связаны с государством, это означает лишь то, что люди от него отделились. У нас уже совсем другая ситуация по сравнению с концом 1980-х годов. Тогда все распределялось, а сейчас объемы распределяемых ресурсов уменьшаются, в то время как объемы располагаемых населением ресурсов не сокращаются.

— Если в России уже 100 лет в разных формах воспроизводится сословная структура, то как это называть? Ловушка, испытание, предназначение?

— Я не знаю, как это называть. Это Россия. Со своей спецификой, которую, к сожалению, очень мало кто понимает. Это та самая русская самобытность. Ее пытаются интерпретировать в терминах рыночной теории и теории демократии, а она не поддается такой интерпретации.

В данном случае чтобы понимать, что из себя представляет Россия, нужно сменить понятийный аппарат. В нынешнем понятийном аппарате она не видна. Но сначала этот аппарат нужно создать, потому что его нет.

— Если нет понятийного аппарата, а все предыдущие понятия утратили актуальность, то получается, у нас сейчас просто нет России?

— В какой-то степени да. Но понятия не исчезают, они сохраняются для того, чтобы использовать их в борьбе за ресурсы. И остатки интеллигенции, и конфликтующие ветви власти уверены, что в стране все плохо, а решение этой проблемы видится в реформировании, выделении на это ресурсов. Этот понятийный аппарат и используется для того, чтобы выбить ресурсы на какую-нибудь очередную государственную программу, ни одна из которых, насколько мне известно, не доведена до конца.

— В книге «Сословная структура постсоветской России» вы писали, что было бы неплохо на законодательном уровне дать определение сословиям и оформить это документально.

— И до сих пор я не понимаю, как это оформить. Моя книга про сословную структуру появилась восемь лет назад. Сначала на меня смотрели как на сумасшедшего, сейчас уже на чиновничьем уровне можно услышать о том, что у нас сословная структура. Я думаю, пройдет какое-то время, и появятся люди, которые оформят уже общее чиновничье мнение в какие-то документы.

А чтобы легализовать современные сословия, нужны сословные суды, сословное право и сословные собрания. Тогда они сами собой легализуются, и будет возможность делать органы согласования интересов между сословиями. Сейчас у нас интересы согласовываются только через ренту: кто у кого отберет. А согласование интересов — это собор, традиционная для России организация, аналог политической жизни. В СССР собором был съезд КПСС: представители всех сословий собирались раз в четыре-пять лет и делили ресурсы на следующую пятилетку, согласовывали свои интересы. Сейчас такого органа нет. В этом смысле СССР был более продвинутым в сословном устройстве.

— России для того, чтобы представлять из себя живой организм, нужно полностью себя переформатировать?

— В первую очередь переформатировать надо мышление людей, а уже потом страны. Но для этого должно быть всеобщее обсуждение.

Надо сказать себе: «Да, мы вот так устроены. Да, у нас сословная структура. Да, у нас уродское административно-территориальное деление, при котором страна может распасться.

Давайте сделаем это знание публичным и будем этот вопрос обсуждать». В ходе дискуссии выработается какая-то концепция переделки.

— Вы говорите, что восемь лет назад на вас смотрели как на сумасшедшего, а сейчас что-то начало меняться в восприятии ваших идей. Что именно?

— Чиновники, причем высокопоставленные, начали рассуждать в терминах сословной структуры. У них возникает сословная самоидентификация. В промыслах люди начинают осмыслять свою деятельность и формировать промысловое самосознание. Таким образом, сначала возникнет внутрисословная дискуссия, а потом — общенародная.

Чем это обернется, я не знаю. Но эти процессы уже идут, хотя зафиксировать их очень сложно. В национальных республиках идут одни процессы, в центральной России — другие, на Дальнем Востоке — третьи.

— По вашему опыту, долго такие процессы могут длиться?

— Здесь невозможен какой-то прогноз. Когда-то это обязательно будет, но когда именно — я не знаю и даже не чувствую, что этот момент близится.

Нынешние эксперты, обслуживающие власть, не знают страны и не хотят ее знать. Они считают априори, что в стране все плохо. Поэтому ее якобы надо менять, опять делать какие-то реформы. Перелом наступит тогда, когда до них или до каких-нибудь других людей, которые их сменят, дойдет, что страна такая, какая она есть. Надо ее изучить, прежде чем пытаться ее изменять по каким-то там технологиям.

В петровские времена, 300 лет назад, была задана инерция, которая идет до сих пор. И это не русский путь, а скорее азиатский способ производства, как говорили в конце эпохи марксизма-ленинизма.

России нужна чистая эмпирия. Надо этих наших экспертов и тех, кто рассуждает про это дело, просто заставить на пузе проползти пол-России. Чтобы они пожили в деревне, в маленьком городе не с целью пропаганды каких-то теорий, а просто той обыденной жизнью. Понаблюдали, как это все устроено. Когда понимаешь, как все это устроено, тогда все желание реформировать немедленно отпадает.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Подпишитесь на новогоднюю бесплатную рассылку:

dec-2015

Укажите свой email:

 

Подписка!